Над головой грохнуло. Мамонт посмотрел вверх. На палубе опять блеяли и скакали "пэтэушники",так звал Мамонт пассажиров яхты.

"Марионетка я вам!.. Бомж лучше других замечает, что все вокруг преувеличивают масштабы собственной личности… Потому что сам лишен подобных комплексов. Заперли меня в своей посудине буржуи…е!" — со злобой подумал он.

— Ты думаешь, я не знаю, что это такое- жизнь моряка, — обратился он к голому мужику на фотографии. — Знаю, плавали… По полгода, будто червяк в железном орехе."

Это было еще хуже обычной морской скуки, в прежних плаваниях он хотя бы имел свою личную конуру, свой микромир, ему за что-то платили. Сейчас он не имел вообще ничего, даже штанов.

"Сейчас-то еще злее, — сказал он, глядя на фотографию- Даже чаю, когда захочешь, не попьешь! А может вообще без тела было бы лучше. Так, просто дух, без футляра, которым никто не пренебрегает из-за его неважного качества."

Внезапно погас свет. Мамонт застыл с комиксом в руке.

"Как бы вы на берег не заехали с вашим весельем, — он вгляделся в темный иллюминатор. — А впрочем, езжайте, не мне ваш таз чинить. Хорошо бы об Японию стукнуться, а еще лучше- Гонконг какой-нибудь. Тогда уйду от вас, жрите сами свое говно."

Сидеть в темноте было уже совсем бессмысленно. По коридору прогрохотали, кажется, кого-то потащили, уронили, кто-то что-то заорал, потом все смолкло. Мамонт выглянул наружу, коридор освещал бледный аварийный свет, дверь в другом конце была открыта, ездила по направляющему полозу. В той каюте кто-то спал, уронив голову на стол. Синеватый коридорный свет мерцал на загорелой лысине. Перед лысиной- красивая бутылка с яркой этикеткой. Все это было странно: на яхте много веселились, кричали, бегали и скакали, даже голыми, но никто так не напивался. За те дни, что Мамонт провел здесь, он еще не видел такого.