Кутаясь в тогу, он покосился на красавицу. Увидел себя ее глазами. Вот он, нищий, одинокий, потерявший все, последнюю рубашку, но не сломленный судьбой. Внутри стало теплее от жалости, которую она, конечно, испытывала к нему.

— Мир для тебя создать… С запросами ты!

— Я ту страну из конца в конец прошел, — опять заговорил Мамонт. — А там, у тебя? В Америке что ли?.. Ну, в Канаде. Тоже не уверен… Там тоже люди, а я, наверное, вообще людей не люблю. Мизантроп я.

Красавица взяла двумя пальцами банан из вазы с фруктами, стала лениво очищать.

— Я бы вообще заперся дома, двери и окна закрыл, занавесил и сухарь грыз. Пусть вокруг люди друг друга едят, а я свой сухарь грызть буду. Только нету дома у меня, — горько закончил Мамонт.

Красавица отложила банановую шкурку, что-то сказала.

— Миссис Белоу, ну, жена, баба моя, приглашает вас на ужин, приходите вечером, — повторил за ней коротышка.

— I will come missis. Thank you, — с трудом произнес Мамонт, поклонившись.

В грязном камбузе, раздвинув на столе немытую посуду, Мамонт пил желтый китайский чай. Под ногами вертелась собачка, Большой Босс. Кока, желтого негра, кажется, совсем не беспокоил беспорядок. Качаясь на табурете, он курил какую-то особо вонючую самокрутку. Мамонт уже знал, что зовут желтого негра Стивен-Альфонс, а иногда Степан, сам он из Эдмонтона и отец его — украинец, эмигрант.

"Странный был вкус у твоего отца. Зачем-то негритянку выбрал,"- Мамонт искоса разглядывал Степана. Извилистый профиль: выпуклая скула, провалившаяся щека, острый подбородок. Мамонт заметил, что мулат странно похож на Пушкина, только лицо гораздо глупее. Удивительно было видеть, как сам Пушкин, великий поэт, совершенно живой, зевает и тупо пучит стеклянные глаза. Мамонт с беспокойством пытался прочесть по этому лицу, не вспоминает ли он о случившемся, о том, что произошло тут, в кают-компании, несколько дней назад. Но тот безмятежно гудел какую-то песенку, совершенно пустыми глазами обводя пространство перед собой.