"Стачивается жизнь, стачивается. Как быстро летит время, как рано закрываются винные магазины," — Приподнявшись, он прижался ухом к переборке, пытаясь уловить за ней звуки супружеской жизни- там спальня хозяев, Эллен. Сейчас белое судно стало железной тарой, тесно набитой людьми. Он покосился на беззвучно спящего Степана. Люди- опасные, подозрительные, непредсказуемые существа. За другой переборкой- уже вода, плотный мрак, там только какие-то холодные равнодушные твари.

Глядя в потолок, подумал о том, что все вокруг него так и не становится реальной жизнью- все это по-прежнему так, черновик. Воображаемое замечательное будущее, не обязанное воплощаться в деталях, не воплощалось совсем- все отодвигалось и отодвигалось во времени. При этом старость не учитывалась совсем- износ его несменяемого тела. Где-то сзади остался период, когда можно было думать о своем возрасте со спокойным достоинством.

"Наверное, это неестественно для моего возраста, когда внимание направленно не наружу, а внутрь себя," — Мамонт нашарил в темноте и отхлебнул виски из бутылки — кто-то наивно оставил ее в камбузе. Сивушный вкус в темноте: знакомое сочетание. Когда-то в столовой на одном из Курильских островов он превратил праздный, давно не используемый, самовар в самогонный аппарат. Там он служил ночью сторожем, а днем- кем-то вроде кухонного мужика. Странный сплав отчаяния и апатии, возникший в курильском поселке, ощущался, не исчез и здесь, в этой негритянской каюте.

А до этого, после бесконечных скитаний по стране, он дошел вроде до края, уперся в морскую границу. Там, на Дальнем Востоке, Мамонт устроился матросом на большое рыболовное судно, — как будто, наконец, повезло, — но в труде не преуспел. Перешел было на плавучий рыбокомбинат "матросом-рыбообработчиком", стоял у конвейера, среди баб, чистил рыбу, но и здесь отставал от других и был изгнан.